Автор: зав. отделом древнерусского искусства Гуляева Мария Александровна.
В Соликамске старообрядцев было немного, это факт. К примеру, по данным на 1813 г. они значились лишь в приходах Воскресенской церкви (4 муж., 2 жен.) и Троицкого собора (8 муж., 11 жен.). Из близлежащих селений – в Красносельской Иоанно-Предтеченской (3 муж., 8 жен.), Городищенской Знаменской (5 муж., 11 жен.) и немного выше цифра в Усть-Боровской Рождества-Богородицкой церкви (14 муж., 19 жен.) [20]. Во второй половине XIX в. протоиерей А.М. Луканин также заключает, что «в Соликамске, по крайней мере, не видно следов раскола» [3]. Ему вторит благочинный Н. Орлов в отчете о состоянии Соликамского благочинного округа за 1913 г., в котором он сам город в этом вопросе обходит стороной, упоминая лишь о небольших очагах раскола в д. Белкиной и Тетериной [21, л. 10 об. — 11]. Казалось бы, и тема не стоит обсуждения. Однако, если рассматривать период усиления борьбы с расколом (1820 – 1850-е гг.), то обнаруживаются материалы, заслуживающие внимания. Отмечу, что Пермской губернии в плане этой самой борьбы «повезло» вдвойне. Помимо общероссийской тенденции, вызванной крайне негативным отношением Николая I к расколу, сказалось и то, что с 1831 по 1851 г. Пермскую кафедру возглавлял епископ Аркадий, известный своей ревностной и неутомимой борьбой со старообрядчеством. Немалый вклад в истребление раскола в Соликамске внес миссионер, протоиерей Ф. Любимов. Мы не будем останавливаться здесь подробно на мерах этой борьбы, они прекрасно описаны до нас [1]. Отмечу лишь, что в связи с активизацией преследования раскола естественным образом активизировалось и делопроизводство по данному вопросу – как церковное, так и гражданское. При анализе архивных документов этого периода выстраиваются интересные взаимосвязи, касающиеся как частной жизни соликамских старообрядцев (в основном, правовые аспекты), так и их участия в распространении раскола на территории. В частности, именно в Соликамске в 1835 году был схвачен инок Ефросин (Евфросим) – тот самый, о котором писал архимандрит Палладий в «Обозрении Пермского раскола» [4, с. 40] и который остановился здесь у своих знакомых – соликамского мещанина Я. Михайлова и приказчика господ Турчаниновых Ф. Котова. И хотя последний проживал в с. Красном, расстояние до него пешком от центра Соликамска исчисляется минутами, отчего в старых документах село Красное часто именуется «подгородным».
Взаимодействия внутри старообрядческой общины Соликамска. Красным отмечены старообрядцы
Династию купцов и мещан Михайловых по линии Петра Никифоровича подробно описал в своей книге М.В. Богданов [2, с. 114 — 115]. Мы пойдем по линии его родного брата, Зиновия Никифоровича, представители которой в большинстве состояли в старообрядстве. В метрической книге Троицкого собора за 1807 г. имеется любопытная запись: «У купца старообрядца Ивана Зиновьева Михайлова сын Афанасий, молитвован и крещен по-старообрядчески бабкой Параскевой Луканиной» [15, л. 2]. Указанной «бабке» Парасковье Степановне Луканиной на момент совершения обряда было около 50 лет, её мы находим в ревизии о состоящих А.Ф.Турчанинова крестьянах за 1782 г. Здесь же записано семейство Ивана Кондратьевича Котова, умершего в 1772 году. У него жена Агафья Борисовна, взятая из крепостных господ Демидовых. Указаны их дети и внук Максим… [19, л. 256; 5, л. 46 об., 51 об.] Описанные в данной статье события в основном будут разворачиваться вокруг представителей этих семейств (добавим сюда еще Пономаревых). Помимо религиозной, их объединяла и родственная связь. Сохранившиеся на этот счет документы дают основание полагать, что они составляли ядро старообрядческой общины г. Соликамска того периода.
Неизвестно, когда и в связи с чем Иван Зиновьевич Михайлов обратился в раскол, но со своей супругой он венчан был по-православному, а затем в документах он сам и все его дети прослеживаются как старообрядцы. Указанный выше сын его, Афанасий, прожил недолго. Еще один сын, Осип, пропал без вести в 1814 году [12, л. 115 об.]. Интересна судьба старшего сына, Якова. В 1809 г. он был венчан с мещанской дочерью Александрой Семеновной Пономаревой в старообрядческой часовне деревни Постоноговой Оханского уезда, беглым попом с иргизских монастырей Василием Яковлевым. Замечу, что по крайней мере старший сын Якова и Александры, Григорий, записан в метрической книге Троицкого собора за 1813 г.: «у купецкого сына старообрядца Якова Иванова Михайлова сына Григория, молитвован и крещен по-старообрядчески» [16, л. 1]. Но уже в 1821 г. брак их был признан недействительным, а рожденные на тот момент дети Григорий, Парасковья и Евгения – «незаконно прижитыми» [9]. Супругов определено было к совместному жительству «ни под каким видом не подпущать», а детей оставить за Яковом как «воспитанников». При этом строго оговаривалось, чтобы он впредь «воспитанников» детьми своими не называл. Но и на этом дело не кончилось. Были проверены слухи о наличии у Михайлова еще одного, умершего ребенка — Афанасия. В ходе проверки были опрошены соседи, но ни один из них не подтвердил, что когда-либо был такой сын у Якова Михайлова, по имени Афанасий. А вот у отца его, Ивана Зиновьевича, был, однако прожив недолгое время, действительно умер (тот самый Афанасий, которого крестила «бабка» Параскева). На том и сошлись.
Забегая вперед, отмечу, что спустя время у Якова и Александры родятся еще дети, но все они по-прежнему будут записаны в ревизии от 1858 г. как «незаконнорожденные», а Александра как «сводная жена». Показательно, что в той же ревизии братья Александры и члены их семей записаны с аналогичными статусами: У Ивана Семеновича Пономарева жена сводная Анна и их незаконнорожденные дети Дий, Анна и Марфа. Осип Семенович Пономарев в бегах с 1856 г. У него жена сводная Степанида, у них незаконнорожденные дети: Федор (в бегах с 1855 г.), Татьяна, Евдокия, Матрена и Евдокия же [18, л. 86, 123 об. — 124].
Письмо инокини Дросиды матушке Софии. Фрагмент копии. ГАПК Ф. 65. Оп. 4. Д. 137.
В 1835 году Яков Михайлов станет фигурантом еще одного дела [7; 17], на этот раз вместе со своим товарищем – приказчиком и поверенным господ Турчаниновых Федором Максимовичем Котовым и их общим «знакомым» иноком Ефросином – последним насельником старообрядческого скита, основанного еще около 1790 г. в лесах Чердынского уезда нижнетагильским иноком Венедиктом. Изначально скит этот был мужским, а затем женским, так как Венедикт уступил скитницам Пудьвинскую обитель и основал на р. Талой близ д. Костаревой Талицкий мужской скит, известный также под названием Выгринского. За короткий срок скиты эти, по выражению архим. Палладия, стали «рассадником и оплотом» раскола Чердынского уезда. В 1813 году Венедикт был сослан в Сибирь, а главными расколоучителями в уезде стали его товарищи-сожители: Тарасий, Ефросин, Тимон, Евфимий и Сысой, из которых впоследствии остался один только Ефросин, имевший проживание в лесах неподалеку от р. Мель (приток Язьвы). Из обстоятельств дела известно следующее. 23 сентября протоиереем Любимовым был случайно обнаружен на улицах Соликамска и доставлен к городничему с виду старообрядец, а как впоследствии выяснилось, проживавший без письменного вида в Соликамске инок Ефросин (в миру крестьянин Половодовской волости Евпл Травников). Из показаний:
«От роду 57 лет, холост, грамоту знает, именует себя иноком, в каковое звание был пострижен уже 30 лет назад приезжавшим из Иргизских монастырей священноиноком. Очищается скитским покаянием и приобщается запасными дарами, хранящимися при заведываемой им часовне. Пропитывается от своих трудов хлебопашеством и мирским подаянием от проходящих мимо той обители старообрядцев. Отлучился купить для себя необходимые вещи в Соликамск, где бывал неоднократно, и оставил за смотрением обители пришедшую к нему сестру родную Ирину и находящегося при нем сироту, мальчика 8 лет Никифора Тверитинова из д. Костаревой, обучающегося у него чтению. Прибыв в г. Соликамск, остановился он у знакомого мещанина Якова Михайлова, и пробыв у него дня три, ходил в с. Красное к приказчику Федору Котову, который из ихней секты старообрядцев, для испрошения мирского подаяния».
К делу приобщили и самовольную отлучку его в г. Чердынь в 1827 г. «для покупки соли и прочих вещей», где он остановился у чердынского мещанина Григория Валуева [17, л. 1 — 2]. Помимо обвинения в бродяжничестве и проживании без письменного вида Ефросину вменялось совращение в раскол жителей близлежащих селений. В их числе оказалась жена Федора Максимовича Котова, к которым, как указано выше, Ефросин ходил за подаянием, и которая «до того была в православии». Сам же Котов, будучи старообрядцем, якобы накануне того «был склонен по увещанию присоединиться в православие, но по вероятному научению инока намерения отклонил».
Свои подозрения протоиерей Любимов подкрепляет также рапортом благочинного М. Попова и священника А. Собянина о том, что летом минувшего 1834 года Ефросин, проезжая мимо с. Чигироб, квартировал у крестьянской вдовы Марфы Молчановой и совратил ее в раскол, отчего та никаким внушениям, чинимым священником Собяниным, не внимает и остается непреклонною. Когда же к увещанию крестьянки Молчановой приступил благочинный Михаил Попов, то и тогда она «к благословению не подошла, именуя себя кержачкою». Упомянутый Ефросин был замечен и во время проезда его через с. Дуброву на лошади, «с распущенными волосами и в шапке, которую не снимал и Богу молился, в чем был заподозрен, не исправляет ли он церковных треб по кержакам, но доказательств тому нет». На что Ефросин отвечал, что хотя и проезжал в д. Кузнецову через с. Чигироб «для спросу об умершем иноке Тарасии», но в доме Молчановой не останавливался. Отпиралась от знакомства с Ефросином и сама Молчанова, однако несмотря на недоказанные обстоятельства священник Андрей Собянин констатирует, что «этот инок, живущий в лесах, имеет большое влияние на живущих близ его прихожан, а в понятии кержаков он более значит, нежели приходской священник, и возможно принимает к себе приходящих беглецов».
В силу вышеизложенных обстоятельств инок Ефросин был заключен под стражу в тюремный острог города Соликамска. Оттуда он тайным образом умудрился передать через свою родную сестру Ирину письмо губернатору с прошением об освобождении. Его, разумеется, не последовало. Согласно положению Комитета Министров от 10 ноября 1836 г. инок Ефросин, он же Евпл Травников, был возвращен место своего законного проживания – в деревню Лога Половодовской (Городищенской?) волости, где и умер через год, 26 сентября 1837 г. А накануне, 24 сентября, чердынский земский исправник отчитался об уничтожении скита посредством огня – «чтобы впредь никто не мог в нем жить». Мальчик Никифор как сирота возвращен на попечение родственникам в д. Костареву с обязательством воспитывать его в правилах греко-российской церкви. Сестра Ирина, после кратковременной отлучки по своим делам в г.Екатеринбург «или около него», также возвращена на место проживания. Яков Михайлов за пристаннодержательство отделался ста рублями, остальные фигуранты (в том числе Ф. Котов) объявлены по учинившемуся делу «свободными». Но только до поры до времени, потому что спустя три года уже сам Федор Максимович Котов предстанет в деле как «раскольник и лжеучитель». Прежде чем к нему перейти, хотелось бы заострить внимание еще на одной детали.
В ходе допроса при иноке Ефросине было обнаружено письмо с подписью «к матерям на Пудью», датированное 24 августа 1835 г. и адресованное матушке Софии и другим скитницам Пудьвинского монастыря. В нем инокиня Дросида просит моления о ее душе, пишет, что очень больна и лежит много недель. Передает поклон своим сродникам (родственникам). Затем шлет поклон от некоей Февронии и спрашивает о том, как поживают сродники Дарьи Зиновьевны. Полагалось, что письмо было написано в Нижнем Тагиле, потому что в конце автор перечисляет, кто из иноков и священников преставился в Нижнем Тагиле и Висимо-Шайтанском заводе. А главное, просит Софию ответное письмо отправить в Нижний Тагил Клементию Константиновичу Ушкову, заключая: «а мы от него получим». Сам Ушков (к слову, человек, который войдет в историю как российский инженер-гидротехник) на допросе заявил, что он ни Дросиды, ни других монахинь не знает и переписки с ними никакой не имел. А так как действительно среди указанных в письме лиц таковых в Нижнем Тагиле не было, то и Клементию Константиновичу вполне логично было от знакомства с ними в показаниях откреститься. Следствие зашло в тупик. Предположу, что письмо это могло быть написано не в Нижнем Тагиле, а в Соликамске. Ведь и сам Ефросин свидетельствовал, что письмо он получил в Соликамске от неизвестного ему лица. А если так, становится понятно, кто такая Дарья Зиновьевна, передававшая поклон и благословение своим родственникам на Пудьву. Дарья Зиновьевна Михайлова – родная сестра Ивана Зиновьевича и тетка Якова [22, л. 72 об.]. Это объясняет и причины, по которым Яков Иванович «многократно» принимал у себя Ефросина и оказывал поддержку скиту. Разумеется, все звенья этой цепочки «Пудьва – Соликамск – Нижний Тагил» друг с другом были знакомы. Остается открытым вопрос, кто такие Дросида и Феврония.
В сообщении соликамскому земскому исправнику Елагину от 12 июня 1840 г. протоиерей и миссионер Ф. Любимов характеризует проживающего в с. Красном Федора Максимовича Котова как «злейшего, упорнейшего, закоснелого раскольника и совратителя других». Он сообщает, что тот даже от единоверцев удаляется и не имеет с ними никаких отношений, упорно бегает от приглашающих его к увещеванию и вообще просит оставить его в покое. При этом, будучи венчан в православной церкви в 1805 г., детей он крестил в православии, но затем отвратил от церкви как их, так и жену свою, которая неуклонно держится наставлений мужа. Было инициировано следствие, в ходе которого опрошены члены семьи Котова и он сам [8]. Показания их спутаны и местами противоречивы, на ходу меняются даты, и не только. Так, вначале женой Котова названа Марфа, которая была на деле оказалась дочерью, но затем путаница исправлена, и так далее. Но суть ясна. По свидетельству самого Котова, он действительно обратился в раскол по благословению своего деда в 1807. Сыновья же его, Михаил, два Ивана и Петр, были крещены по православному обряду, но затем Петра на третьем году от рождения он «повел по своей вере» (что сам Петр отрицал, утверждая, что в раскол он не обращен ни отцом, ни кем другим, а по собственному его желанию). Сын Иван 20 лет, православным был до 9 лет, а затем «по собственному желанию» обратился в раскол, в коем находился до 1838 года. Интересны показания супруги, Федоры Петровны (в дев. Арбековой). По ее собственному признанию, в раскол она обратилась по обету, данному по случаю приключившейся с ней болезни в 1833 г. В другом документе указана дата «в начале 1835 года» [7, л. 6 об.], в связи с чем вспомнили про инока Ефросина, приходившего в Соликамск в 1835 г. и «указывавшего на Ф. Котова». Протоиерей Ф. Любимов резонно заключает, что совратитель сей потому был замечен в указанных населенных пунктах (с. Чигироб, д. Дуброва и Кузнецова), что «разбойники всегда избирают проселочный путь, оставляя общий, открытый прямой тракт, чтобы удобнее было сокрыть следы», а потому Ефросин и не следовал по общему тракту, дабы не был встречавшимися с ним узнан. В связи с этими заключениями под подозрения попала помольная изба Ф.М. Котова. Были опрошены крестьяне д. Чертеж, где у него была мельница. Из показаний:
«П.И. Тохтуев «сотоварищи» — крестьяне д. Чертежа Григоровской волости (всего 11 человек) показали, что с. Красного крестьянин Турчаниновых Ф.М. Котов хотя по случаю содержания мукомольной мельницы и проживает в их деревне Чертеже в помольной избе, а иногда в квартире старообрядца, такового ж крестьянина гг. Турчаниновых Павла Егорова Конюхова, имеющего жительство в деревне Чертеже своим домом, но с отлучкою ненадолго и не более как на три и пять дней, а куда же именно, им не известно… Что из посторонних лиц старообрядческой секты ни в ночное время, ни днем не видели. А если и бывают когда у него люди, но из крестьян ближайших деревень для размола хлеба, с коими он, Котов, ни в каких тайных сношениях замечен ими не был».
Мы обошли стороной дочь Ф.М. Котова. Она стала той ниточкой, которая связала семейства Котовых и Михайловых родственными узами. 30 октября 1855 г. Марфа Федоровна Котова вышла замуж за младшего брата Якова Ивановича Михайлова, Ивана. Пара обвенчалась в единоверческой Никольской церкви с. Пыскор. Брак, правда, не продлился долго – через полтора года Иван Иванович Михайлов скоропостижно скончался, не оставив после себя детей. Открытое в связи с этим производство по разделу имущества очень показательно и обнажает бесправное положение старообрядцев в вопросах наследства [12]. А наследство было неплохое – добротный дом со всеми службами и мастерской по пошиву кож плюс кожевенный товар на приличную сумму. Для понимания цены вопроса представим сокращенное извлечение из описи:
«Дом деревянного строения об одном этаже длиной 5 саж., шириной 3 саж. В нем кухня, одна чистая комната с голландской печью, сени, под домом амбар. Баня с предбанником 7 х 5 арш., с кирпичной печью. С юга деревянная ограда с воротами в деревянных столбах и калиткой. Швальня деревянная и кожевня 3 х 3 саж. В ней глинобитная печь и два чана для делания скотских кож. В чанах дубленых кож 70 шт. по 2 р. 50 коп. каждая … Итого имущество оценено в 1251 р. 25 коп. серебром».
Это дело могло бы не быть таким тяжелым и долгим, если бы Иван Иванович Михайлов оставил завещание. И хотя накануне смерти к нему в дом приходил духовный отец его, священник Троицкого собора Федор Попов, и уговаривал написать таковое, Иван отмахнулся, что напишет по выздоровлении. Но не случилось. Спустя три дня после смерти Ивана Михайлова, его племянник Михаил Яковлевич подал в Соликамский городовой магистрат прошение о разделе оставшегося после смерти дяди его движимого и недвижимого имения между вдовой умершего, Марфой Федоровной, и остальными родственниками. В числе остальных родственников были родные сестры умершего — Анна и Маремьяна (Мариамна), родной брат Яков и сам Михаил. При этом Яков сразу заявил, что вступать в наследство не желает, так как им должна пользоваться законная жена брата его. А через три дня отступил и сам Михаил, подавший прошение. Причина проста: ему, как «незаконнорожденному» сыну своего родителя (т.е. не крещеному в православной или единоверческой церкви) в праве наследования отказывалось. Сестры умершего – Анна Ивановна и Мариамна Ивановна – от своей доли не отказались. Заявились и двоюродные братья умершего – Александр и Павел Григорьевичи, отметив между прочим, что о дне смерти и погребения брата им не было известно, потому как «жена его, Марфа Федоровна, состоящая в старообрядстве, из пренебрежения к ним, православным, им об этом не сказала. А раз не оставил он духовного завещания, то имение его по закону должно перейти к наследникам, и они считают себя таковыми и просят положенную им часть выделить по закону».
Марфа Федоровна тщетно пыталась доказать, что имущество было нажито ее покойным мужем собственноручно, а не перешло ему по наследству. Что сам он говорил перед смертью, что все это должно принадлежать ей одной и никто претендовать на него не имеет права. Ее слова подтверждали и свидетели. Немного погодя она также заявила, что до замужества имела 500 рублей, которые вложила в их общий с мужем товар, и знающие люди ей подсказали, что эта сумма должна быть исключена из общего имущества (а это почти половина его стоимости). Однако в связи завертевшимся делопроизводством имущество все же было описано и опечатано. Вдова лишь просила не включать в опись и разрешить к продаже заготовленные ее мужем кожи, которые по-прежнему находились в чанах: они могли испортиться и тогда имуществу будет убыток, который ей же придется возмещать за свой счет. Также она попросила распечатать лавку в Гостином дворе, аренда за которую была проплачена на год и где находился товар.
Пока решалось дело, Марфа Федоровна занялась торговлей, и даже приобрела капитал от товара. На следующий, 1859 год, она уже сама отплачивала кортом за лавку под № 19 в Гостином дворе [14]. Она покупала кожи и выделывала их через нанятых ею работников, а затем шила из них коты, которые успешно продавала в лавке. Но и здесь учинились препятствия. Побыв какое-то время поручителями ее имущества, мещане С. Гилев и Н. Хлепятин подали прошения о снятии с себя данных обязательств, в связи с чем 9 января 1859 г. имущество и лавка вдовы вновь были опечатаны. Лишившись возможности торговать и иметь доход, Марфа Федоровна и здесь не растерялась, проявив предприимчивость и поставив поручителем своего родственника П.М. Быкова. Уже в феврале того же года поданным в магистрат прошением Марфа Федоровна расставляет все точки над «и» в деле о наследстве. Она заявляет, что имущество, доставшееся ей от законного мужа, не может быть разделено между остальными «якобы родственниками», которые по закону таковыми не являются. Одна сестра умершего, Анна Ивановна Михайловна – как «находящаяся в девицах раскольнической секты». Другая, проживающая в с. Лёкмартово Чердынского уезда Мариамна Ивановна Турзякова, «хотя и имеет детей, но также по-раскольничеству прижитых от незаконного брака». А потому все заявления претендентов считает она незаконными. Таким образом, дело было решено в ее пользу.
